среда, 19 августа 2009 г.
Как работается
Я вчера писала,что сегодня мы работаем без детей. В 1 смену моя сменщица сделала "уголок президента" (гимн,герб России,фото Медведева) и уголок "Меню". Я же,придя во 2 смену,решила поточить все карандаши и вытащила килограмм 20 книжек. Буду приводить их в порядок. Надо разобрать их по тематике и подклеить. Честно,заниматься этим - кайф :-) Да,всех с яблочным спасом! Я мало в этом понимаю,но в церковь зашла :-)
вторник, 18 августа 2009 г.
любимая книга
Я хотела бы рассказать ам о своём любимом писателе О.Генри.Больше всего мне нравится его рассказ "Последний лист".и я хотела бы представить его в своём дневнике!Кто хочет может прочитать ,кто не хочет может не читать..
__
В небольшом квартале к западу от Вашингтон-сквера улицы перепутались и переломались в короткие полоски, именуемые проездами. Эти проезды образуют странные углы и кривые линии. Одна улица там даже пересекает самое себя раза два. Некоему художнику удалось открыть весьма ценное свойство этой улицы. Предположим, сборщик из магазина со счетом за краски, бумагу и холст повстречает там самого себя, идущего восвояси, не получив ни единого цента по счету!
И вот люди искусства набрели на своеобразный квартал Гринич-Виллидж в поисках окон, выходящих на север, кровель ХVIII столетия, голландских мансард и дешевой квартирной платы. Затем они перевезли туда с Шестой авеню несколько оловянных кружек и одну-две жаровни и основали "колонию".
Студия Сью и Джонси помещалась наверху трехэтажного кирпичного дома. Джонси - уменьшительное от Джоанны. Одна приехала из штата Мэйн, другая из Калифорнии. Они познакомились за табльдотом одного ресторанчика на Вольмой улице и нашли, что их взгляды на искусство, цикорный салат и модные рукава вполне совпадают. В результате и возникла общая студия.
Это было в мае. В ноябре неприветливый чужак, которого доктора именуют Пневмонией, незримо разгуливал по колонии, касаясь то одного, то другого своими ледяными пальцами. По Восточной стороне этот душегуб шагал смело, поражая десятки жертв, но здесь, в лабиринте узких, поросших мохом переулков, он плелся нога за нагу.
Господина Пневмонию никак нельзя было назвать галантным старым джентльменом. Миниатюрная девушка, малокровная от калифорнийских зефиров, едва ли могла считаться достойным противником для дюжего старого тупицы с красными кулачищами и одышкой. Однако он свалил ее с ног, и Джонси лежала неподвижно на крашеной железной кровати, глядя сквозь мелкий переплет голландского окна на глухую стену соседнего кирпичного дома.
Однажды утром озабоченный доктор одним движением косматых седых бровей вызвал Сью в коридор.
- У нее один шанс... ну, скажем, против десяти, - сказал он, стряхивая ртуть в термометре. - И то, если она сама захочет жить. Вся наша фармакопея теряет смысл, когда люди начинают действовать в интересах гробовщика. Ваша маленькая барышня решила, что ей уже не поправиться. О чем она думает?
- Ей... ей хотелось написать красками Неаполитанский залив.
- Красками? Чепуха! Нет ли у нее на душе чего-нибудь такого, о чем действительно стоило бы думать, например, мужчины?
- Мужчины? - переспросила Сью, и ее голос зазвучал резко, как губная гармоника. - Неужели мужчина стоит... Да нет, доктор, ничего подобного нет.
- Ну, тогда она просто ослабла, - решил доктор. - Я сделаю все, что буду в силах сделать как представитель науки. Но когда мой поциент начинает считать кареты в своей похоронной процессии, я скидываю пятьдесят процентов с целебной силы лекарств. Если вы сумеете добиться, чтобы она хоть раз спросила, какого фасона рукава будут носить этой зимой, я вам ручаюсь, что у нее будет один шанс из пяти, вместо одного из десяти.
После того как доктор ушел, Сью выбежала в мастерскую и плакала в японскую бумажную салфеточку до тех пор, пока та не размокла окончательно. Потом она храбро вошла в комнату Джонси с чертежной доской, насвистывая рэгтайм.
Джонси лежала, повернувшись лицом к окну, едва заметная под одеялами. Сью перестала насвистывать, думая, что Джонси уснула.
Она пристроила доску и начала рисунок тушью к журнальному рассказу. Для молодых художников путь в Искусство бывает вымощен иллюстрациями к журнальным рассказам, которыми молодые авторы мостят себе путь в Литературу.
Набрасывая для рассказа фигуру ковбоя из Айдахо в элегантных бриджах и с моноклем в глазу, Сью услышала тихий шепот, повторившийся несколько раз. Она торопливо подошла к кровати. Глаза Джонси были широко открыты. Она смотрела в окно и считала - считала в обратном порядке.
- Двенадцать, - произнесла она, и немного погодя: - одиннадцать, - а потом: - "десять" и "девять", а потом: - "восемь" и "семь" - почти одновременно.
Сью посмотрела в окно. Что там было считать? Был виден только пустой, унылый двор и глухая стена кирпичного дома в двадцати шагах. Старый-старый плющ с узловатым, подгнившим у корней стволом заплел до половины кирпичную стену. Холодное дыхание осени сорвало листья с лозы, и оголенные скелеты ветвей цеплялись за осыпающиеся кирпичи.
- Что там такое, милая? - спросила Сью.
- Шесть, - едва слышно ответила Джонси. - Теперь они облетают гораздо быстрее. Три дня назад их было почти сто. Голова кружилась считать. А теперь это легко. Вот и еще один полетел. Теперь осталось только пять.
- Чего пять, милая? Скажи своей Сьюди.
- ЛистьевЮ На плюще. Когда упадет последний лист, я умру. Я это знаю уже три дня. Разве доктор не сказал тебе?
- Первый раз слышу такую глупость! - с великолепным презрением отпарировала Сью. - Какое отношение могут иметь листья на старом плюще к тому, что ты поправишься? А ты еще так любила этот плющ, гадкая девочка! Не будь глупышкой. Да ведь еще сегодня доктор говорил мне, что ты скоро выздоровеешь... позволь, как же это он сказал?.. что у тебя десять шансов против одного. А ведь это не меньше, чем у каждого из нас здесь в Нью-Йорке, когда едешь в трамвае или идешь мимо нового дома. Попробуй съесть немножко бульона и дай твоей Сьюди закончить рисунок, чтобы она могла сбыть его редактору и купить вина для своей больной девочки и свиных котлет для себя.
- Вина тебе покупать больше не надо, - отвечала Джонси, пристально глядя в окно. - Вот и еще один полетел. Нет, бульона я не хочу. Значит, остается всего четыре. Я хочу видеть, как упадет последний лист. Тогда умру и я.
- Джонси, милая, - сказала Сью, наклоняясь над ней, - обещаешь ты мне не открывать глаз и не глядеть в окно, пока я не кончу работать? Я должна сдать иллюстрацию завтра. Мне нужен свет, а то я спустила бы штору.
- Разве ты не можешь рисовать в другой комнате? - холодно спросила Джонси.
- Мне бы хотелось посидеть с тобой, - сказала Сью. - А кроме того, я не желаю, чтобы ты глядела на эти дурацкие листья.
- Скажи мне, когда кончишь, - закрывая глаза, произнесла Джонси, бледная и неподвижная, как поверженная статуя, - потому что мне хочется видеть, как упадет последний лист. Я устала ждать. Я устала думать. Мне хочется освободиться от всего, что меня держит, - лететь, лететь все ниже и ниже, как один из этих бедных, усталых листьев.
- Постарайся уснуть, - сказала Сью. - Мне надо позвать Бермана, я хочу писать с него золотоискателя-отшельника. Я самое большее на минутку. Смотри же, не шевелись, пока я не приду.
Старик Берман был художник, который жил в нижнем этаже под их студией. Ему было уже за шестьдесят, и борода, вся в завитках, как у Моисея Микеланджело, спускалась у него с головы сатира на тело гнома. В искусстве Берман был неудачником. Он все собирался написать шедевр, но даже и не начал его. Уже несколько лет он не писал ничего, кроме вывесок, реклам и тому подобной мазни ради куска хлеба. Он зарабатывал кое-что, позируя молодым художникам, которым профессионалы-натурщики оказывались не по карману. Он пил запоем, но все еще говорил о своем будущем шедевре. А в остальном это был злющий старикашка, который издевался над всякой сентиментальностью и смотрел на себя, как на сторожевого пса, специально приставленного для охраны двух молодых художниц.
Сью застала Бермана, сильно пахнущего можжевеловыми ягодами, в его полутемной каморке нижнего этажа. В одном углу двадцать пять лет стояло на мольберте нетронутое полотно, готовое принять первые штрихи шедевра. Сью рассказала старику про фантазию Джонси и про свои опасения насчет того, как бы она, легкая и хрупкая, как лист, не улетела от них, когда ослабнет ее непрочная связь с миром. Старик Берман, чьи красные глада очень заметно слезились, раскричался, насмехаясь над такими идиотскими фантазиями.
- Что! - кричал он. - Возможна ли такая глупость - умирать оттого, что листья падают с проклятого плюща! Первый раз слышу. Нет, не желаю позировать для вашего идиота-отшельника. Как вы позволяете ей забивать голову такой чепухой? Ах, бедная маленькая мисс Джонси!
- Она очень больна и слаба, - сказала Сью, - и от лихорадки ей приходят в голову разные болезненные фантазии. Очень хорошо, мистер Берман, - если вы не хотите мне позировать, то и не надо. А я все-таки думаю, что вы противный старик... противный старый болтунишка.
- Вот настоящая женщина! - закричал Берман. - Кто сказал, что я не хочу позировать? Идем. Я иду с вами. Полчаса я говорю, что хочу позировать. Боже мой! Здесь совсем не место болеть такой хорошей девушке, как мисс Джонси. Когда-нибудь я напишу шедевр, и мы все уедем отсюда. Да, да!
Джонси дремала, когда они поднялись наверх. Сью спустила штору до самого подоконника и сделала Берману знак пройти в другую комнату. Там они подошли к окну и со страхом посмотрели на старый плющ. Потом переглянулись, не говоря ни слова. Шел холодный, упорный дождь пополам со снегом. Берман в старой синей рубашке уселся в позе золотоискателя-отшельника на перевернутый чайник вместо скалы.
На другое утро Сью, проснувшись после короткого сна, увидела, что Джонси не сводит тусклых, широко раскрытых глаз со спущенной зеленой шторы.
- Подними ее, я хочу посмотреть, - шепотом скомандовала Джонси.
Сью устало повиновалась.
И что же? После проливного дождя и резких порывов ветра, не унимавшихся всю ночь, на кирпичной стене еще виднелся один лист плюща - последний! Все еще темнозеленый у стебелька, но тронутый по зубчатым краям желтизной тления и распада, он храбро держался на ветке в двадцати футах над землей.
- Это последний, - сказала Джонси. - Я думала, что он непременно упадет ночью. Я слышала ветер. Он упадет сегодня, тогда умру и я.
- Да бог с тобой! - сказала Сью, склоняясь усталой головой к подушке. - Подумай хоть обо мне, если не хочешь думать о себе! Что будет со мной?
Но Джонси не отвечала. Душа, готовясь отправиться в таинственный, далекий путь, становится чуждой всему на свете. Болезненная фантазия завладевала Джонси все сильнее, по мере того как одна за другой рвались все нити, связывавшие ее с жизнью и людьми.
День прошел, и даже в сумерки они видели, что одинокий лист плюща держится на своем стебельке на фоне кирпичной стены. А потом, с наступлением темноты, опять поднялся северный ветер, и дождь беспрерывно стучал в окна, скатываясь с низкой голландской кровли.
Как только рассвело, беспощадная Джонси велела снова поднять штору.
Лист плюща все еще оставался на месте.
Джонси долго лежала, глядя на него. Потом позвала Сью, которая разогревала для нее куриный бульон на газовой горелке.
- Я была скверной девчонкой, Сьюди, - сказала Джонси. - Должно быть, этот последний лист остался на ветке для того, чтобы показать мне, какая я была гадкая. Грешно желать себе смерти. Теперь ты можешь дать мне немного бульона, а потом молока с портвейном... Хотя нет: принеси мне сначала зеркальце, а потом обложи меня подушками, и я буду сидеть и смотреть, как ты стряпаешь.
Часом позже она сказала:
- Сьюди, надеюсь когда-нибудь написать красками Неаполитанский залив.
Днем пришел доктор, и Сью под каким-то предлогом вышла за ним в прихожую.
- Шансы равные, - сказал доктор, пожимая худенькую, дрожащую руку Сью. - При хорошем уходе вы одержите победу. А теперь я должен навестить еще одного больного, внизу. Его фамилия Берман. Кажется, он художник. Тоже воспаление легких. Он уже старик и очень слаб, а форма болезни тяжелая. Надежды нет никакой, но сегодня его отправят в больницу, там ему будет покойнее.
На другой день доктор сказал Сью:
- Она вне опасности. Вы победили. Теперь питание и уход - и больше ничего не нужно.
В тот же вечер Сью подошла к кровати, где лежала Джонси, с удовольствием довязывая яркосиний, совершенно бесполезный шарф, и обняла ее одной рукой - вместе с подушкой.
- Мне надо кое-что сказать тебе, белая мышка, - начала она. - Мистер Берман умер сегодня в больнице от воспаления легких. Он болел всего только два дня. Утром первого дня швейцар нашел бедного старика на полу в его комнате. Он был без сознания. Башмаки и вся его одежда промокли насквозь и были холодны, как лед. Никто не мог понять, куда он выходил в такую ужасную ночь. Потом нашли фонарь, который все еще горел, лестницу, сдвинутую с места, несколько брошенных кистей и палитру с желтой и зеленой красками. Посмотри в окно, дорогая, на последний лист плюща. Тебя не удивляло, что он не дрожит и не шевелится от ветра? Да, милая, это и есть шедевр Бермана - он написал его в ту ночь, когда слетел последний лист.
__
В небольшом квартале к западу от Вашингтон-сквера улицы перепутались и переломались в короткие полоски, именуемые проездами. Эти проезды образуют странные углы и кривые линии. Одна улица там даже пересекает самое себя раза два. Некоему художнику удалось открыть весьма ценное свойство этой улицы. Предположим, сборщик из магазина со счетом за краски, бумагу и холст повстречает там самого себя, идущего восвояси, не получив ни единого цента по счету!
И вот люди искусства набрели на своеобразный квартал Гринич-Виллидж в поисках окон, выходящих на север, кровель ХVIII столетия, голландских мансард и дешевой квартирной платы. Затем они перевезли туда с Шестой авеню несколько оловянных кружек и одну-две жаровни и основали "колонию".
Студия Сью и Джонси помещалась наверху трехэтажного кирпичного дома. Джонси - уменьшительное от Джоанны. Одна приехала из штата Мэйн, другая из Калифорнии. Они познакомились за табльдотом одного ресторанчика на Вольмой улице и нашли, что их взгляды на искусство, цикорный салат и модные рукава вполне совпадают. В результате и возникла общая студия.
Это было в мае. В ноябре неприветливый чужак, которого доктора именуют Пневмонией, незримо разгуливал по колонии, касаясь то одного, то другого своими ледяными пальцами. По Восточной стороне этот душегуб шагал смело, поражая десятки жертв, но здесь, в лабиринте узких, поросших мохом переулков, он плелся нога за нагу.
Господина Пневмонию никак нельзя было назвать галантным старым джентльменом. Миниатюрная девушка, малокровная от калифорнийских зефиров, едва ли могла считаться достойным противником для дюжего старого тупицы с красными кулачищами и одышкой. Однако он свалил ее с ног, и Джонси лежала неподвижно на крашеной железной кровати, глядя сквозь мелкий переплет голландского окна на глухую стену соседнего кирпичного дома.
Однажды утром озабоченный доктор одним движением косматых седых бровей вызвал Сью в коридор.
- У нее один шанс... ну, скажем, против десяти, - сказал он, стряхивая ртуть в термометре. - И то, если она сама захочет жить. Вся наша фармакопея теряет смысл, когда люди начинают действовать в интересах гробовщика. Ваша маленькая барышня решила, что ей уже не поправиться. О чем она думает?
- Ей... ей хотелось написать красками Неаполитанский залив.
- Красками? Чепуха! Нет ли у нее на душе чего-нибудь такого, о чем действительно стоило бы думать, например, мужчины?
- Мужчины? - переспросила Сью, и ее голос зазвучал резко, как губная гармоника. - Неужели мужчина стоит... Да нет, доктор, ничего подобного нет.
- Ну, тогда она просто ослабла, - решил доктор. - Я сделаю все, что буду в силах сделать как представитель науки. Но когда мой поциент начинает считать кареты в своей похоронной процессии, я скидываю пятьдесят процентов с целебной силы лекарств. Если вы сумеете добиться, чтобы она хоть раз спросила, какого фасона рукава будут носить этой зимой, я вам ручаюсь, что у нее будет один шанс из пяти, вместо одного из десяти.
После того как доктор ушел, Сью выбежала в мастерскую и плакала в японскую бумажную салфеточку до тех пор, пока та не размокла окончательно. Потом она храбро вошла в комнату Джонси с чертежной доской, насвистывая рэгтайм.
Джонси лежала, повернувшись лицом к окну, едва заметная под одеялами. Сью перестала насвистывать, думая, что Джонси уснула.
Она пристроила доску и начала рисунок тушью к журнальному рассказу. Для молодых художников путь в Искусство бывает вымощен иллюстрациями к журнальным рассказам, которыми молодые авторы мостят себе путь в Литературу.
Набрасывая для рассказа фигуру ковбоя из Айдахо в элегантных бриджах и с моноклем в глазу, Сью услышала тихий шепот, повторившийся несколько раз. Она торопливо подошла к кровати. Глаза Джонси были широко открыты. Она смотрела в окно и считала - считала в обратном порядке.
- Двенадцать, - произнесла она, и немного погодя: - одиннадцать, - а потом: - "десять" и "девять", а потом: - "восемь" и "семь" - почти одновременно.
Сью посмотрела в окно. Что там было считать? Был виден только пустой, унылый двор и глухая стена кирпичного дома в двадцати шагах. Старый-старый плющ с узловатым, подгнившим у корней стволом заплел до половины кирпичную стену. Холодное дыхание осени сорвало листья с лозы, и оголенные скелеты ветвей цеплялись за осыпающиеся кирпичи.
- Что там такое, милая? - спросила Сью.
- Шесть, - едва слышно ответила Джонси. - Теперь они облетают гораздо быстрее. Три дня назад их было почти сто. Голова кружилась считать. А теперь это легко. Вот и еще один полетел. Теперь осталось только пять.
- Чего пять, милая? Скажи своей Сьюди.
- ЛистьевЮ На плюще. Когда упадет последний лист, я умру. Я это знаю уже три дня. Разве доктор не сказал тебе?
- Первый раз слышу такую глупость! - с великолепным презрением отпарировала Сью. - Какое отношение могут иметь листья на старом плюще к тому, что ты поправишься? А ты еще так любила этот плющ, гадкая девочка! Не будь глупышкой. Да ведь еще сегодня доктор говорил мне, что ты скоро выздоровеешь... позволь, как же это он сказал?.. что у тебя десять шансов против одного. А ведь это не меньше, чем у каждого из нас здесь в Нью-Йорке, когда едешь в трамвае или идешь мимо нового дома. Попробуй съесть немножко бульона и дай твоей Сьюди закончить рисунок, чтобы она могла сбыть его редактору и купить вина для своей больной девочки и свиных котлет для себя.
- Вина тебе покупать больше не надо, - отвечала Джонси, пристально глядя в окно. - Вот и еще один полетел. Нет, бульона я не хочу. Значит, остается всего четыре. Я хочу видеть, как упадет последний лист. Тогда умру и я.
- Джонси, милая, - сказала Сью, наклоняясь над ней, - обещаешь ты мне не открывать глаз и не глядеть в окно, пока я не кончу работать? Я должна сдать иллюстрацию завтра. Мне нужен свет, а то я спустила бы штору.
- Разве ты не можешь рисовать в другой комнате? - холодно спросила Джонси.
- Мне бы хотелось посидеть с тобой, - сказала Сью. - А кроме того, я не желаю, чтобы ты глядела на эти дурацкие листья.
- Скажи мне, когда кончишь, - закрывая глаза, произнесла Джонси, бледная и неподвижная, как поверженная статуя, - потому что мне хочется видеть, как упадет последний лист. Я устала ждать. Я устала думать. Мне хочется освободиться от всего, что меня держит, - лететь, лететь все ниже и ниже, как один из этих бедных, усталых листьев.
- Постарайся уснуть, - сказала Сью. - Мне надо позвать Бермана, я хочу писать с него золотоискателя-отшельника. Я самое большее на минутку. Смотри же, не шевелись, пока я не приду.
Старик Берман был художник, который жил в нижнем этаже под их студией. Ему было уже за шестьдесят, и борода, вся в завитках, как у Моисея Микеланджело, спускалась у него с головы сатира на тело гнома. В искусстве Берман был неудачником. Он все собирался написать шедевр, но даже и не начал его. Уже несколько лет он не писал ничего, кроме вывесок, реклам и тому подобной мазни ради куска хлеба. Он зарабатывал кое-что, позируя молодым художникам, которым профессионалы-натурщики оказывались не по карману. Он пил запоем, но все еще говорил о своем будущем шедевре. А в остальном это был злющий старикашка, который издевался над всякой сентиментальностью и смотрел на себя, как на сторожевого пса, специально приставленного для охраны двух молодых художниц.
Сью застала Бермана, сильно пахнущего можжевеловыми ягодами, в его полутемной каморке нижнего этажа. В одном углу двадцать пять лет стояло на мольберте нетронутое полотно, готовое принять первые штрихи шедевра. Сью рассказала старику про фантазию Джонси и про свои опасения насчет того, как бы она, легкая и хрупкая, как лист, не улетела от них, когда ослабнет ее непрочная связь с миром. Старик Берман, чьи красные глада очень заметно слезились, раскричался, насмехаясь над такими идиотскими фантазиями.
- Что! - кричал он. - Возможна ли такая глупость - умирать оттого, что листья падают с проклятого плюща! Первый раз слышу. Нет, не желаю позировать для вашего идиота-отшельника. Как вы позволяете ей забивать голову такой чепухой? Ах, бедная маленькая мисс Джонси!
- Она очень больна и слаба, - сказала Сью, - и от лихорадки ей приходят в голову разные болезненные фантазии. Очень хорошо, мистер Берман, - если вы не хотите мне позировать, то и не надо. А я все-таки думаю, что вы противный старик... противный старый болтунишка.
- Вот настоящая женщина! - закричал Берман. - Кто сказал, что я не хочу позировать? Идем. Я иду с вами. Полчаса я говорю, что хочу позировать. Боже мой! Здесь совсем не место болеть такой хорошей девушке, как мисс Джонси. Когда-нибудь я напишу шедевр, и мы все уедем отсюда. Да, да!
Джонси дремала, когда они поднялись наверх. Сью спустила штору до самого подоконника и сделала Берману знак пройти в другую комнату. Там они подошли к окну и со страхом посмотрели на старый плющ. Потом переглянулись, не говоря ни слова. Шел холодный, упорный дождь пополам со снегом. Берман в старой синей рубашке уселся в позе золотоискателя-отшельника на перевернутый чайник вместо скалы.
На другое утро Сью, проснувшись после короткого сна, увидела, что Джонси не сводит тусклых, широко раскрытых глаз со спущенной зеленой шторы.
- Подними ее, я хочу посмотреть, - шепотом скомандовала Джонси.
Сью устало повиновалась.
И что же? После проливного дождя и резких порывов ветра, не унимавшихся всю ночь, на кирпичной стене еще виднелся один лист плюща - последний! Все еще темнозеленый у стебелька, но тронутый по зубчатым краям желтизной тления и распада, он храбро держался на ветке в двадцати футах над землей.
- Это последний, - сказала Джонси. - Я думала, что он непременно упадет ночью. Я слышала ветер. Он упадет сегодня, тогда умру и я.
- Да бог с тобой! - сказала Сью, склоняясь усталой головой к подушке. - Подумай хоть обо мне, если не хочешь думать о себе! Что будет со мной?
Но Джонси не отвечала. Душа, готовясь отправиться в таинственный, далекий путь, становится чуждой всему на свете. Болезненная фантазия завладевала Джонси все сильнее, по мере того как одна за другой рвались все нити, связывавшие ее с жизнью и людьми.
День прошел, и даже в сумерки они видели, что одинокий лист плюща держится на своем стебельке на фоне кирпичной стены. А потом, с наступлением темноты, опять поднялся северный ветер, и дождь беспрерывно стучал в окна, скатываясь с низкой голландской кровли.
Как только рассвело, беспощадная Джонси велела снова поднять штору.
Лист плюща все еще оставался на месте.
Джонси долго лежала, глядя на него. Потом позвала Сью, которая разогревала для нее куриный бульон на газовой горелке.
- Я была скверной девчонкой, Сьюди, - сказала Джонси. - Должно быть, этот последний лист остался на ветке для того, чтобы показать мне, какая я была гадкая. Грешно желать себе смерти. Теперь ты можешь дать мне немного бульона, а потом молока с портвейном... Хотя нет: принеси мне сначала зеркальце, а потом обложи меня подушками, и я буду сидеть и смотреть, как ты стряпаешь.
Часом позже она сказала:
- Сьюди, надеюсь когда-нибудь написать красками Неаполитанский залив.
Днем пришел доктор, и Сью под каким-то предлогом вышла за ним в прихожую.
- Шансы равные, - сказал доктор, пожимая худенькую, дрожащую руку Сью. - При хорошем уходе вы одержите победу. А теперь я должен навестить еще одного больного, внизу. Его фамилия Берман. Кажется, он художник. Тоже воспаление легких. Он уже старик и очень слаб, а форма болезни тяжелая. Надежды нет никакой, но сегодня его отправят в больницу, там ему будет покойнее.
На другой день доктор сказал Сью:
- Она вне опасности. Вы победили. Теперь питание и уход - и больше ничего не нужно.
В тот же вечер Сью подошла к кровати, где лежала Джонси, с удовольствием довязывая яркосиний, совершенно бесполезный шарф, и обняла ее одной рукой - вместе с подушкой.
- Мне надо кое-что сказать тебе, белая мышка, - начала она. - Мистер Берман умер сегодня в больнице от воспаления легких. Он болел всего только два дня. Утром первого дня швейцар нашел бедного старика на полу в его комнате. Он был без сознания. Башмаки и вся его одежда промокли насквозь и были холодны, как лед. Никто не мог понять, куда он выходил в такую ужасную ночь. Потом нашли фонарь, который все еще горел, лестницу, сдвинутую с места, несколько брошенных кистей и палитру с желтой и зеленой красками. Посмотри в окно, дорогая, на последний лист плюща. Тебя не удивляло, что он не дрожит и не шевелится от ветра? Да, милая, это и есть шедевр Бермана - он написал его в ту ночь, когда слетел последний лист.
Это книга об одной девочке.
"Это книга об одной девочке. История девочки, которую заперли в подвале и пытали, пока она не умерла. Ужасная, садистская книга...И в самом ее конце, уже умирающая девочка поднялась на ноги и спросила:"Зачем?"Она спросила человека, который пытал ее, резал на куски, а она не могла ему сопротивляться. Она спросила его: "Зачем ты это делаешь?" Хотя знала, что умрет. Ее лишали жизни без каких-либо на то причин. Человек, подвергшийся насилию и чужой ярости, смог сохранить рассудок до конца. Я потрясен такой красотой"
/Loveless/
/Loveless/
ДОБРОЕ УТРО!
Из книги "Доброе утро! -мотивация уверенности в себе или сто ключей к успешному дню
- Доброе утро!
Меняются слова, меняются звуки, меняются слоги, меняются буквы.
Меняются фразы, предложения и целые рассказы! Меняется жизнь!
Если ничего не меняется, - значит, нас уже нет!
Пусть меняется! Хочется, чтобы мы были!
Тебе хочется быть? Тебе хочется сказать: "Я - есть!" Меняйся!
Изменяйся в такт с природой, миром, вселенной. Будешь меняться в противофазе, - долго не будешь. Уверенность в себе - это уверенность в том, что ты можешь измениться!
Отрицая одни догмы, попадаешь в другие. "Абсолютных истин не существует!" - говорит кто-то и добавляет - "Это - истина!" "Нет!" - это отрицание "Да!"
"Да!" - это согласие "Нет". . или отрицание "Нет"?
.
Уверенность идет под руку с изменениями.
Представь их себе в виде двух человечков. Какие они в твоем воображении?
Подумай о них несколько минут и. Наверное, пока все.
"Доброе утро!"
- Доброе утро!
Меняются слова, меняются звуки, меняются слоги, меняются буквы.
Меняются фразы, предложения и целые рассказы! Меняется жизнь!
Если ничего не меняется, - значит, нас уже нет!
Пусть меняется! Хочется, чтобы мы были!
Тебе хочется быть? Тебе хочется сказать: "Я - есть!" Меняйся!
Изменяйся в такт с природой, миром, вселенной. Будешь меняться в противофазе, - долго не будешь. Уверенность в себе - это уверенность в том, что ты можешь измениться!
Отрицая одни догмы, попадаешь в другие. "Абсолютных истин не существует!" - говорит кто-то и добавляет - "Это - истина!" "Нет!" - это отрицание "Да!"
"Да!" - это согласие "Нет". . или отрицание "Нет"?
.
Уверенность идет под руку с изменениями.
Представь их себе в виде двух человечков. Какие они в твоем воображении?
Подумай о них несколько минут и. Наверное, пока все.
"Доброе утро!"
Васильевский остров
Продолжаю свою глобальную фотоисторию :)
Через три часа гонки по Эрмитажу мы утомились и возжелали не только пищи духовной, но и телесной :) Поэтому дворец мы покинули, но тут нас ждал знаменитый питерский дождь, от которого мы укрылись на одном из крылечек. Потом мы потащили нашу тетушку обедать. Посещению точек общепита дама изо всех сил противилась, мотивируя это тем, что дома есть котлеты и борщ (ага, только до дома еще два часа лету, но это не считается!) Мы ее все-таки накормили, после чего она два дня ворчала, что у нее все болит во рту :) После кафе на улице опять полило!!! Поэтому дамам приспичило ехать в Стрельну. Подчиняясь доводам разума, я потопала за ними к метро, но вся моя душа противилась такому бездарному времяпровождению, как сидение в Стрельне. В итоге уже доехав до вокзала, я, наконец, вызвонила девушку, которой привезла посылку и вместо Стрельни отправилась на Васильевский остров, где познакомилась с замечательной девушкой Диной (к сожалению, не знаю, как зовут в Сети) и с не менее замечательным местом, где она живет! Счастью моему, которое я ощутила от одиночества и свободы, просто не было меры!!!! (Увы, моей бедной матушке от патронажа так и не удалось избавиться :()
На Васильевском мне очень понравилось. Какое-то совсем особенное место, вроде и обыкновенное, а в то же время на каждом углу словно поджидает что-то необычное. Что-то завораживающее в этих линиях и проспектах... Тем более, что мне рассказали о мистической природе Петербурга в общем и Васильевского острова в частности :) Ну еще и история, ведь столько книг, где действие происходит именно на Васильевском! А теперь и я оказалось там. Увы, на фотографии не попали замечательная парикмахерская, сделанная в вентиляционной будке (типа тех, которые стоят у метро), дом, где жил Путин, потрясающий переулок с брусчаткой, где время словно бы остановилось, церковь и дом при церкви (памятник, охраняющийся государством!), где как раз и живет мой гид. Я наивно полагала, что вернусь тем же путем, но, видимо, место и в самом деле мистическое, и одним и тем же путем там дважды не пройдешь :)))
А да, первое потрясение у меня было в метро! Перейдя на станцию Маяковская, я просто замерла в шоке: метро нет! Рельс нет, путей нет, поездов нет!!! Только люди зачем-то стоят в каких-то нишах. Оказалось, платформы наглухо заделаны стенами, а когда приходит поезд, открываются двери. Вообще идея здравая, конечно :)
В общем, хорош трындеть, фото:
Памятник конке, встречающий жителей и гостей Васильевского острова прямо у метро. Кстати, в нем находится действующая касса авиа и ж/д билетов.
Пешеходная улица от метро к Среднему проспекту.
Это, наверное, барон Мюнгхаузен? :)
Нева и облака. Вот любой нормальный человек, увидев ТАКИЕ облака, повернул бы назад, но я разве нормальная? Меня танком не остановишь! :)
Набережная.
Фонарь по пути на Стрелку
Еще облака
Питерский перекресток
Корабль ждет
Кунсткамера (?) Обратите внимания, причаливать запрещено! :)
Облака сгустились
Растральная колонна и небо (цель путешествия уже близко!)
Она же ближе
Ну вот тут уже стало понятно, что катастрофы не избежать. Но КАК КРАСИВО!
Биржа
Монумент бирже (сюда надо бросать монетки)
А потом разразился проливной дождь, и я поняла, что до метро в одной футболке мне уже не дойти. Тем более, оно оказалось более чем далеко. Поэтому я загрузилась в первый попавшийся автобус, который обещал меня отвезти к м. Гостиный двор. Цена не слишком понравилась - 26 руб (а я-то уж думала, что нигде нет проезда дороже, чем в Москве!). И позабавило, что никто, в том числе и водитель, не знал, куда точно автобус едет :) Но из-за разразившегося ненастья все радостно засаживались.Водитель меня утешил, что "да метры даэдэм", и я поехала. Получилась очень приятная экскурсия по ненастному Петербургу через Дворцовый мост и по центру мимо Медного всадника (вроде мы проехали еще по ул. Садовая и Гороховая). Правда, по приезде к метро "Гостиный двор" я так и не нашла, где же там вход в метро, но нашла м. Невский проспект, поэтому смогла благополучно отправиться в Стрельну.
На этом первый день благополучно кончился :)
Через три часа гонки по Эрмитажу мы утомились и возжелали не только пищи духовной, но и телесной :) Поэтому дворец мы покинули, но тут нас ждал знаменитый питерский дождь, от которого мы укрылись на одном из крылечек. Потом мы потащили нашу тетушку обедать. Посещению точек общепита дама изо всех сил противилась, мотивируя это тем, что дома есть котлеты и борщ (ага, только до дома еще два часа лету, но это не считается!) Мы ее все-таки накормили, после чего она два дня ворчала, что у нее все болит во рту :) После кафе на улице опять полило!!! Поэтому дамам приспичило ехать в Стрельну. Подчиняясь доводам разума, я потопала за ними к метро, но вся моя душа противилась такому бездарному времяпровождению, как сидение в Стрельне. В итоге уже доехав до вокзала, я, наконец, вызвонила девушку, которой привезла посылку и вместо Стрельни отправилась на Васильевский остров, где познакомилась с замечательной девушкой Диной (к сожалению, не знаю, как зовут в Сети) и с не менее замечательным местом, где она живет! Счастью моему, которое я ощутила от одиночества и свободы, просто не было меры!!!! (Увы, моей бедной матушке от патронажа так и не удалось избавиться :()
На Васильевском мне очень понравилось. Какое-то совсем особенное место, вроде и обыкновенное, а в то же время на каждом углу словно поджидает что-то необычное. Что-то завораживающее в этих линиях и проспектах... Тем более, что мне рассказали о мистической природе Петербурга в общем и Васильевского острова в частности :) Ну еще и история, ведь столько книг, где действие происходит именно на Васильевском! А теперь и я оказалось там. Увы, на фотографии не попали замечательная парикмахерская, сделанная в вентиляционной будке (типа тех, которые стоят у метро), дом, где жил Путин, потрясающий переулок с брусчаткой, где время словно бы остановилось, церковь и дом при церкви (памятник, охраняющийся государством!), где как раз и живет мой гид. Я наивно полагала, что вернусь тем же путем, но, видимо, место и в самом деле мистическое, и одним и тем же путем там дважды не пройдешь :)))
А да, первое потрясение у меня было в метро! Перейдя на станцию Маяковская, я просто замерла в шоке: метро нет! Рельс нет, путей нет, поездов нет!!! Только люди зачем-то стоят в каких-то нишах. Оказалось, платформы наглухо заделаны стенами, а когда приходит поезд, открываются двери. Вообще идея здравая, конечно :)
В общем, хорош трындеть, фото:
Памятник конке, встречающий жителей и гостей Васильевского острова прямо у метро. Кстати, в нем находится действующая касса авиа и ж/д билетов.
Пешеходная улица от метро к Среднему проспекту.
Это, наверное, барон Мюнгхаузен? :)
Нева и облака. Вот любой нормальный человек, увидев ТАКИЕ облака, повернул бы назад, но я разве нормальная? Меня танком не остановишь! :)
Набережная.
Фонарь по пути на Стрелку
Еще облака
Питерский перекресток
Корабль ждет
Кунсткамера (?) Обратите внимания, причаливать запрещено! :)
Облака сгустились
Растральная колонна и небо (цель путешествия уже близко!)
Она же ближе
Ну вот тут уже стало понятно, что катастрофы не избежать. Но КАК КРАСИВО!
Биржа
Монумент бирже (сюда надо бросать монетки)
А потом разразился проливной дождь, и я поняла, что до метро в одной футболке мне уже не дойти. Тем более, оно оказалось более чем далеко. Поэтому я загрузилась в первый попавшийся автобус, который обещал меня отвезти к м. Гостиный двор. Цена не слишком понравилась - 26 руб (а я-то уж думала, что нигде нет проезда дороже, чем в Москве!). И позабавило, что никто, в том числе и водитель, не знал, куда точно автобус едет :) Но из-за разразившегося ненастья все радостно засаживались.Водитель меня утешил, что "да метры даэдэм", и я поехала. Получилась очень приятная экскурсия по ненастному Петербургу через Дворцовый мост и по центру мимо Медного всадника (вроде мы проехали еще по ул. Садовая и Гороховая). Правда, по приезде к метро "Гостиный двор" я так и не нашла, где же там вход в метро, но нашла м. Невский проспект, поэтому смогла благополучно отправиться в Стрельну.
На этом первый день благополучно кончился :)
Жасмин
Имя: Жасмин.
День рождения: 2 апреля.
Любимый цвет: золотой, фиолетовый.
Любимый праздник: Новый год.
Любимый наряд: блестящее платье.
Хобби: Писать книги, стихи.
понедельник, 17 августа 2009 г.
Натянув одеяло до самого носа, я с наслаждением сжалась в комок- этот эмоциональный
Главной мечтой любого является мечта о том, чтобы все его мечты сбылись наяву.
Тем не менее ненасытное и неблагодарное человечество устроено таким образом, что когда мечта его сбывается, радуется он недолго. Осознавая это или нет, но в голове рисует уже другую, более замысловатую мечту. И чем мечта несбыточнее, тем больше она заставляет о себе думать и будоражит воображение.
Как-то вечером я долго не могла уснуть. Я переворачивалась с боку на бок, смотрела на луну и вспоминала ночные улицы средневековой Флоренции. В моем воображении по этим улицам ходили феодалы, вместо современных и модных кафе я видела лишь накрытые белой скатертью столы зажиточных флорентийцев, приглашающих меня на ужин при свечах, поданый с присущим тем временам сдержанным аристократизмом.. Вместо шума машин я слышала лишь цокот лошадиных копыт, отбивающий равномерный такт о мощеные улицы Флоренции. Натянув одеяло до самого носа, я с наслаждением сжалась в комок- этот эмоциональный подъем я помню еще с раннего детства, когда я не знала ничего уютнее захватывающей книги, которую я всегда читала на ночь, укрывшись несравнимо теплым и ласковым, словно любящим меня одеялом.
Конечно, погуляв еще чуток по средневековым улицам, я погрузилась в глубокий, сладкий сон. Но утром, осознав, как крепко я спала и как потрясающе выспалась, я подумала,что мечтать надо бы почаще.
А ведь мечты этой могло и не быть, не пожалей я 100 евро на экскурсию в средневековый замок в самом сердце Флоренции.
"Что я, замков не видела?!" - спросила я себя, когда итальянский экскурсовод с упоением рассказывала про чудесную экскурсию с ужином за настоящим овальным столом, за которым потчевали рыцарей, про высокие лестницы, покрытые эксклюзивными коврами, с которых,вероятно, не раз спускались на свидания благородные дамы в пышных платьях. "Не пойду", - сказала я себе и уткнулась в окно автобуса.
И тем не менее, гуляя вечером по Флоренции, я не преминула пройти мимо этого замка, чтобы убедиться в том, что ничего интересного я бы там для себя все равно не нашла.
Я долго бродила по узким, мрачным и таинственным улочкам, пока не увидела приглушенный розоватый свет, струящийся из-под высоких резных ворот. Заглянув внутрь, я увидела костюмированный маскарад: российских туристов, одетых в шорты и шлепки поверх белых носков, встречали швейцары в строгих кителях и идеально сидящих брюках.
Усмехнувшись, я бросила взгляд вглубь и восхищенно открыла рот. Посреди огромного зала возвышалась величественная,массивная лестница с дорогой отделкой и роскошным ковром поверх нее. Никакого цирка, к счастью, разодетые клоуны на ней не устраивали, и мое воображение само дорисовало прекрасную утонченную девушку, которая изящно дотрагивалась тонкой рукой до кованых перил и живым взглядом смотрела в стороную дверей. Она высоко держала голову и улыбалась,лишь слегка подняв уголки губ- в этот вечер ничто не должно выдать ее страсть и трепет перед юношей, который с нетерпением ждал ее у высоких чугунных ворот.
Видите, как мечтала и как мечтаю я об этом вечере. Но попади я туда, не испортились бы мои впечатления слишком навязчивым привкусом реальности, актерства, искусственности?
Мечта должна оставаться мечтой. Хрупкой, зыбкой, сказочной, несбыточной и манящей в увлекательное путешествие по тем уголкам вашего разума, где ходят рыцари в доспехах и танцуют дамы в пышных платьях, где люди с утра купаются в шампанском и вместо работы путешествуют на воздушном шаре. А быть может, в ваших мечтах вы плаваете в океане с дельфинами или ныряете в сердце из лепестков роз? Вы снимаетесь в кино и поете на сцене дуэтом со Стингом? А может, вы в кругосветном путешествии набрели на какой-то маленький необитаемый остров? Или у вас своя яхта, вилла и вертолет, на котором вы можете когда угодно полететь в любую точку земного шара?
Да все это вы можете. Просто не забывайте мечтать. И ревностно охраняйте мечты, которым не суждено сбываться. Ведь мечта- это ваше личное убежище от любых проблем, разочарований и переживаний. Это маленький и теплый островок, на который у каждого из нас есть пожизненная путевка и стоит виза с неограниченным количеством въездов.
Мечтать- не вредно! :)
Подписаться на:
Сообщения (Atom)